Я боялась высоты. Это сейчас я могу говорить об этом спокойно, даже с достоинством. А тогда, в пятнадцать лет, я стояла на краю старого бетонного пирса и делала вид, что мне совершенно не страшно.
- "Ничего сложного, — говорил Артём. — Разбегаешься и прыгаешь. Главное — не думай".
Совет, достойный памятника. Но я прыгнула. Потому что он смотрел. А когда тебе пятнадцать и на тебя смотрит мальчик с тёмными глазами, в которых отражается всё море целиком, собственная осторожность кажется досадным недоразумением. Я вынырнула, закашлялась и услышала: "Молодец, Лиса". Так он меня называл за рыжие волосы и веснушки, которых я тогда стыдилась больше всего на свете.
Италия против бабушкиного дома
Каждое лето я ждала не моря и не персиков — я ждала Артёма. Но однажды мама влетела в комнату, сияющая, как рекламный проспект: "Кира! Мы едем в Италию! Рим, магазины, отели!". Для неё всё было просто: красивое — лучше настоящего, а дорогое — важнее дорогого сердцу.
Отец купил билеты, и я оказалась у чужого моря. Очень синего. Очень ровного. Очень ненужного. Я ходила по идеальным пляжам и думала только об одном: Артём сейчас прыгает с пирса без меня. Я купила ему в подарок футболку с нарисованным обрывом и пакет странных фруктов, которые сгнили раньше, чем я вернулась.
Когда я наконец приехала к бабушке, калитка Артёма была заперта. "Уехали они, — вздохнула бабушка. — Недели две назад. Отец его работу в Москве нашёл". Иногда детство заканчивается не громко — просто на воротах внезапно появляется замок. Я плакала над размякшими фруктами, прижимая к груди футболку, которую так и не подарила.
Светская измена и поправленный галстук
Я выросла. Вышла замуж за Павла — успешного, спокойного, одобренного отцом. Он умел выбирать вина и поправлять запонки так, будто совершал государственный акт. Он называл меня "Кирочка". Очень нежно. И очень пусто.
Я блистала на приёмах, делая вид, что мне интересны яхты и инвестиции. А потом я нашла его в саду с другой женщиной. Это была очень светская измена. Павел даже не испугался. "Кирочка, иди к гостям, я сейчас", — сказал он, поправляя галстук. В тот момент я поняла: унижение редко выглядит как сцена из кино. Чаще оно просто просит тебя не мешать.
Я ушла. Забрала ту старую футболку с обрывом и уехала в Москву. Город принял меня холодно, но там я впервые почувствовала: я не украшение. Я — человек со своим голосом и своей жизнью.
Портрет в полуподвале
Однажды на небольшой выставке моя начальница Нина Сергеевна замерла у одного из стендов: - "Кира... это же ты". На меня смотрела рыжая девочка с упрямым подбородком и взглядом, направленным куда-то за море. - "Так вот она какая... Лиса", — улыбнулся мужчина рядом.
Мастерская была в полуподвале. Мы встретились на улице — он шёл навстречу, взрослый, чужой и всё равно мой. Коробка из его рук упала прямо на тротуар. Я бежала к нему так же, как когда-то к морю. - "Я приезжал через год, — сказал Артём позже. — Тебя уже не было. Дом продали". - "А у меня до сих пор есть твоя футболка с обрывом". Он засмеялся: "У меня тоже. Для тебя".
Теперь в его мастерской висят три моих портрета: рыжая девочка, рыжая женщина и рыжая жена. А недавно появился четвёртый — маленькая девочка с огненными волосами и россыпью веснушек на носу. Я смотрю на них и думаю: как хорошо, что тогда я всё-таки прыгнула. Не с пирса в воду, а в свою собственную, настоящую жизнь.
Как вы считаете, часто ли мы отказываемся от "настоящего" ради "красивого", и стоит ли возвращаться к детским привязанностям спустя десятилетия?