Отношения Паши и Алёны разбились об острые углы абонемента в фитнес-клуб, подаренного на 8 Марта. Это был тот самый случай, когда мужская логика столкнулась с женской стихией и проиграла в первом же раунде.

Анна Петровна проснулась раньше будильника. Так бывало часто — организм уже давно не верил в милосердие звонка и брал на себя роль надсмотрщика. Она лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в гулкую пустоту квартиры, и пыталась угадать время по звукам улицы. Снаружи было мертво и темно. Значит, около четырех.

Бабушка плакала тихо. Не так, как плачут дети, требуя внимания, или обиженные женщины, ожидающие, что их придут и пожалеют. Она плакала так, как плачут, когда просить уже поздно, а надеяться — не на что.

- "У меня для тебя две новости", — сказал Артём, даже не снимая куртки в прихожей. Голос у него был бодрый, почти торжественный. — "Одна хорошая. Вторая... тоже хорошая. Просто, может, не для всех сразу".

Сначала я жила с отцом. Это звучит почти гордо, будто он меня спас или выбрал. Будто мужчина, оставшийся с дочерью, автоматически получает нимб над головой. На самом деле — нет. Он просто не знал, куда меня деть.

Я до мелочей помню тот вечер. Тесная кухня, запах подгоревшего лука и плитка с трещиной у раковины, которую я знала наизусть. Чайник свистел так надрывно, будто тоже устал молчать вместе со мной.

- "Ангел", — сказал он тогда.

Смеялся, конечно. Но в этом смехе не было издевки, которую я привыкла ловить в каждом звуке. Он будто правда увидел во мне что-то такое, о чем я сама даже не догадывалась. Я не ответила. Я тогда вообще не умела реагировать на добро. Я просто замирала, как зверек, и ждала подвоха. Потому что в моем мире за добром всегда следовал удар.

"Ужинать не жди. Я у мамы. Вернусь завтра".

Записка лежала на кухонном столе, прямо на салфетнице. Идеально ровный почерк. Никакой спешки, никакого дрожания руки. Спокойствие, от которого веяло могильным холодом. Я перечитала эти три строчки дважды. Мозг зацепился за слово "завтра". Оно царапало изнутри, как острый осколок стекла.

- "Ты опять здесь".

- "А где мне еще быть?"

- "Я думала, ты исчезнешь после того разговора".

Час пик. Маршрутка набита так, будто нас всех везут не домой, а на передовую. Моросил противный дождь, и я, Людмила, ввалилась в салон с двумя неподъемными сумками, чувствуя себя вьючным животным. Все стояли плотно, угрюмо, как мешки с картошкой. И тут водитель резко нажал на тормоз — девчонки-студентки, стоявшие рядом, едва не впечатали меня в поручень.